Статья опубликована в № 3461 от 28.10.2013 под заголовком: Постсчастливые дни

Постсчастливые дни

Фестиваль «Сезон Станиславского» открылся спектаклем Люка Бонди по пьесе Петера Хандке «Счастливые дни Аранхуэса»
Диалог Петера Хандке - послесловие к эпохе театральных пьес
Сезон Станиславского

Приехав в Москву 12 лет спустя после триумфальных гастролей своей «Чайки», Люк Бонди продемонстрировал, что ему сегодня интересен совсем иной тип театра, нисколько не похожий на чеховский. На сцену Московского областного дома искусств «Кузьминки» вышли мужчина и женщина, которым есть что вспомнить про закончившееся лето и про счастливые дни. Стол, стулья, двое персонажей на протяжении полутора часов будут перебрасываться вопросами и ответами, словно шариками для игры в пинг-понг. Рядом с ними - атрибуты старого доброго театра: грубо намалеванный задник с видом на альпийские холмы, коллекция классических театральных костюмов и, наконец, темно-красный занавес. Только расположены они как-то странно: задник отодвинут вбок, а повешенный наискось занавес убран в самую глубь сцены. Надо полагать, что мы находимся в закулисье, а актеры готовятся к вечернему представлению, перебирая в диалогах чуть ли не весь репертуар двадцатого века, включая Теннеси Уильямса и Юджина О'Нила. Вот поболтают немного, занавес раздвинется, и за ним обнаружится старая добрая публика - не чета нам теперешним.

«Счастливые дни Аранхуэса» - из новых пьес Хандке, и это сугубо интеллектуальное чтиво, требующее от зрителя знания множества классических цитат. Собственно говоря, и название позаимствовано из трагедии Шиллера «Дон Карлос» - она начинается как раз с сообщения о том, что славные деньки Аранхуэса миновали. Петер Хандке и Люк Бонди пригласили зрителя, с тем чтобы сообщить ему пренеприятное известие о том, что счастливые дни драматического театра исчерпали себя. Пьесы кончились, вот вам вместо этого постдраматический эпилог.

«Эпилог» этот начнется с просьбы персонажа Йенса Харзера, обращенной к героине Дорте Лисевски: «Расскажите о своем первом сексуальном опыте с мужчиной». Она охотно согласится, но в ее повествовании не окажется ни капли эротизма - одна лишь метафизика. Она вспомнит знойный летний день и качели, взмывающие над лесом, вспомнит, как прислушивалась к тишине и к звукам, которые, по ее словам, «гармонировали с тишиной».

Над сценой висит табличка Bitte ruhe («Пожалуйста, тише»), и, похоже, именно эти слова стали руководством к действию для режиссера и актеров. Ruhe по-немецки - это не только «тишина», но и «спокойствие», а то и вовсе «неподвижность». Актеры не переходят на шепот, и каждое их слово отлично слышно публике, но они словно застыли в параличе, отказавшись от всякой, даже самой вялой попытки к действию. Мужчина, впрочем, пару раз нацепит на себя подвернувшиеся под руку театральные костюмы, а разок даже промчится по сцене, изображая шаманский танец, но тут же будет осажен своей партнершей: «Мы же договаривались, что не будет никакого действия, а только лишь летний диалог?» «Маленькое действие можно», - миролюбиво ответит он, но тут же вернется на свое место.

Два книжных червя, сыгранных хорошими артистами, истачивают у нас на глазах древо мировой культуры, а спектакль меж тем близится к концу. Если на сцене висит закрытый занавес, то к финалу он непременно должен раздвинуться. Так и произойдет. Только что там за занавесом? Старинный многоярусный театр? Аплодирующая публика в кринолинах и фраках? Нет, всего лишь звездное небо.

Читать ещё
Preloader more